Все это, однако, без лишней спешки.

Майор сделал два шага назад, опустился на корточки, и тоже – нащупал рукой приклад.

Ничего страшного, впрочем, не произошло.

Священник бросил метелочку внутрь сосуда, повернулся и, даже не ускоряя шагов, возвратился к коляске. Здесь он привычно закрепил сосуд в особую ременную петельку, накрыл его крышкой, которую, чтоб не съезжала, защемил двумя скобами. Снова перекрестился на сквозящие синевой купола.

– Дай вам Бог, православные!..

– И вам того же, – после некоторого молчания, не убирая руки с приклада, отозвался майор.

Когда мотоцикл исчез все за теми же плотными елями, когда треск его растворился в лесу, а ветер унес запах душного выхлопа, Кабан, точно дожидавшийся именно такого момента, покряхтел и как-то по частям поднялся со своего лежбища.

Был он на удивление невысоким, коротконогим, тулово, словно вытесанное из кряжа, почти влачилось по дерну; громадная голова выдавливала из шеи жирные складки. Странно было, как он умудрялся сквозь них дышать.

– Ладно, пойду, собираться надо…

Он выдержал огненный взгляд майора, который немедленно вскинул лицо, проверяя – уж не ослышался ли, и равнодушно, будто речь шла о бане, добавил:

– К вечеру машина вернется. Утром – погрузимся…

Больше он ничего не сказал. Пошел – без дороги, продавливая каждом шагу верхний слой почвы.

Земля его держала с трудом.

Майор только прищурился.

– Вот, а президент все на лыжах съезжает, – не очень понятно прокомментировал он. – Все переговоры ведет на высоком уровне. Тут не переговоры нужны, тут надо сразу – за горло брать. – Он вдруг громко, как полированной сталью, скрипнул зубами. – Что мы, русские, за народ, и жить не хотим, и умирать страшно…

– Архетип такой, – неожиданно ответил студент. Он не хотел говорить. Вырвалось как-то само собой. – Земли много. Всегда можно куда-то уйти.

Теперь майор перевел взгляд на него. И от этого раскаленного, прицельного взгляда хотелось скрыться.